История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

Всем известны прекрасные стихи, в которых Вергилий оплакал его смерть. Какое великое и благородное представление дает он об этом юном герое, когда говорит, что судьбы лишь пожелали показать его земле и поспешили отнять, завидуя тем успехам, которых достиг бы римский род, если бы они оставили ему на долгое время дар, который ему преподнесли! Можно было бы заподозрить здесь лесть. Но если взвесить свидетельство Сенеки о Марцелле, то чувствуешь, что, отвлекаясь от поэтического слога, современный поэт не говорит больше, чем философ, писавший в то время, когда у него не было в этом интереса.

Стихи Вергилия, при всей своей величественности, дышат скорбью. И можно без труда поверить рассказу его комментатора, что, когда поэт читал их Августу и Октавии, слезы текли из их глаз, рыдания несколько раз прерывали чтение и едва позволили его закончить.

Неудивительно, что Октавия была глубоко тронута стихами Вергилия и щедро его вознаградила. Она любила своего сына с невыразимой нежностью, и траур по нему длился всю ее жизнь.

Август также остро переживал эту утрату. Он устроил пышные похороны своему племяннику, которые особенно были отмечены народными рыданиями. Сам он произнес надгробную речь. Чтобы увековечить его память, он пожелал, чтобы большой театр, начатый Цезарем и завершенный им, носил имя Марцелла. Он убедил сенат постановить воздвигнуть ему золотую статую с золотым же венком, и магистратам, устраивавшим Римские игры, было приказано ставить эту статую на курульное кресло посредине, дабы Марцелл даже после смерти как бы председательствовал вместе с ними на церемонии игр.

Несмотря на эти свидетельства скорби Августа, некоторые современные авторы высказывали подозрения в его адрес относительно смерти Марцелла. Они ссылаются на Плиния и Тацита, толкуя их слова шире, чем те того заслуживают. Плиний говорит, что желания Марцелла (видимо, касавшиеся восстановления старой республиканской формы правления) вызвали недовольство его дяди. Тацит, описывая тревогу народа по поводу Германика, вкладывает в уста граждан воспоминания о печальных примерах Марцелла и Друза, обоих всеми любимых и обоих сраженных преждевременной смертью, что приводит к размышлению: любовь народа, кажется, приносит несчастье тем, кто ее удостаивается; их жизнь всегда оказывается короткой. Но на основании туманных слов, допускающих иное толкование, можно ли обвинять Августа в самом чудовищном преступлении – того, кто, как известно, горячо любил свою семью?

Что касается Ливии, Дион прямо упоминает о дурных слухах, ходивших о ней. Многие считали её причастной к смерти Марцелла, который стоял на пути её честолюбивых замыслов. Нельзя отрицать честолюбия этой женщины, ни её страстного стремления возвысить своих детей. Но разве честолюбие должно было довести её до преступления, которое, если бы раскрылось, погубило бы её навсегда? Знаменитые смерти всегда порождают подобные толки: и если наивно отказываться верить в зло, когда оно доказано, то верить ему на основании малейших подозрений – злонамеренность. Само время года, весьма неблагоприятное и губительное не только для Марцелла, но и для многих других, словно позаботилось оправдать Ливию.

Как только Марцелл умер, первым делом Августа было успокоить Агриппу, которого он удалил от себя с большой неохотой и который теперь стал ему нужнее, чем когда-либо. Можно полагать, что именно по этой причине он принёс своё завещание в сенат, чтобы огласить его перед собранием; и когда все сенаторы воспротивились этому, он по крайней мере пожелал, чтобы все знали: в завещании он не назначил себе преемника. Эта сдержанность делала его угодным народу, которому он оставлял право решать свою судьбу; но, кроме того, она доказывала его осторожность в отношении Агриппы, между которым и Марцеллом он не сделал выбора. Однако он не спешил его возвращать, возможно, чтобы не выставлять напоказ истинную причину его удаления и не признавать публично, что пожертвовал им ради подозрительности Марцелла.

Прошло уже восемь лет после битвы при Акции, и люди привыкли признавать за Августом законное право повелевать и повиноваться ему как верховному правителю республики. Поэтому консульство, которое он считал необходимым, пока его личная власть не была прочно установлена, теперь казалось ему излишним, и он решил отказаться от него, чтобы заслужить в глазах толпы славу умеренности.

Я говорю «в глазах толпы», ибо разумные люди не могли не видеть, что, слагая с себя консульство, но продолжая управлять, Август объявлял право власти присущим своей личности, независимо от звания, которое до сих пор означало у римлян высшую магистратуру.

Он, конечно, не собирался показывать это намерение. Он снимал с себя консульство, как бремя. Он хотел открыть доступ к этой должности большему числу граждан. Эти доводы не из тех, что не допускают возражений. Ему противились: его горячо убеждали позволить избрать себя консулом в двенадцатый раз. Но он уже принял решение и, чтобы избежать назойливых просьб, уехал в свой альбанский дом, откуда прислал отречение.

Оставалось ещё довершить срок его одиннадцатого консульства. Для этого он выбрал человека, чей выбор сделал ему честь. Это был Луций Сестий, бывший квестор Брута во время битвы при Филиппах, который всё ещё свято чтил память своего несчастного полководца, бережно храня его портрет и даже однажды показав его Августу, говоря о нём с особым почтением и при каждом случае выражая глубокое уважение и восхищение его доблестью. Справедливость императора, который, далёк от того, чтобы считать непоколебимую преданность памяти врага поводом для ненависти и мести, напротив, вознаградил её высшим достоинством, восхитила всех, особенно сенат, где ещё сохранялись симпатии к прежним защитникам республиканского правления.

Это побудило сенат с тем большей готовностью заменить оставленный Августом титул новыми полномочиями. Ему тогда предоставили, и он принял пожизненно, трибунскую власть, которую ему уже не раз предлагали и от которой он всегда отказывался; проконсульскую власть за пределами городских стен, также навечно, без её утраты при входе в Рим и без необходимости возобновлять её при выезде; право вносить предложения на обсуждение в каждом заседании сената, даже если он не консул; наконец, верховную власть над всеми наместниками провинций, в которые он прибывал.

Он заслужил рвение, с которым сенат стремился к его славе и величию, своим собственным уважением к этому почтенному собранию. Ибо он не решал дела единолично. Он излагал свои планы, призывая всех сенаторов свободно высказывать советы и обещая прислушаться к ним. И это не были пустые слова. Нередко, после сделанных ему замечаний, он изменял уже объявленные решения.

Он привлекал сенат к участию в самых важных делах. Фраат через своих послов и Тиридат лично вновь обращались с просьбами вовлечь римлян в их распрю. Последний просил вернуть его с помощью римского оружия на парфянский престол, который он некогда занимал. Фраат же, ранее изгнанный Тиридатом, а затем восстановленный скифами, требовал выдачи своего врага как мятежного раба, а также возвращения своего сына, которого Тиридат увёл на римские земли. Август повелел Тиридату и послам Фраата явиться на заседание сената, и лишь после того, как дело было передано ему по сенатскому постановлению, он взялся за его решение.

Он не удовлетворил ни одну из сторон. Он вовсе не собирался начинать войну против парфян ради Тиридата, но и не считал возможным выдать просящего убежища князя, который искал защиты в его объятиях. Что касается сына Фраата, он согласился вернуть его отцу, но при условии, что Фраат, в свою очередь, передаст ему пленных и знамёна, оставшиеся у парфян после поражений Красса и Антония. Фраат не спешил выполнить это условие.

Консулами на следующий год были назначены М. Марцелл и Л. Аррунций. Последний верно служил Августу и в битве при Акции командовал левым флангом его флота.